Ольга Аросева биография

Ольга Аросева биография
Ольга Аросева биография

Биография Ольга Александровна Аросева

Карьера: Актер
Дата рождения: 21 декабря 1925, знак зодиака стрелец
Место рождения: Москва, Россия. Российская Федерация
Ольга Аросева – известная советская и российская актриса театра и кино, народная артистка РСФСР. Родилась 21 декабря 1925 года. Ольга Аросева известна своими характерными и комедийными ролями в таких фильмах как: “Девушка без адреса” 1957 год, “Берегись автомобиля” 1966 год, “Кабачок 13 стульев” 1969-1981, “Невероятные приключения итальянцев в России” 1973 год и др.
Отца Ольга Александровна и по этот день любит безмерно. С наслаждением вспоминает атмосферу в доме на набережной, где они жили по возвращении из-за границы. В квартире бывали Немирович-Данченко, Ромен Ролан, Таиров с Коонен, юный Борис Ливанов… Все это кончилось в 37-м, когда Александр Яковлевич, чувствуя, что кругом него, да и в стране, происходит что-то непоправимое, сам поехал к Ежову, которого знал с гражданской. Видимо, хотел побеседовать “как коммунист с коммунистом”. Не вернулся. Оля тогда решила не входить в комсомол: для этого требовалось отречься от отца – “врага народа”. Она более того поколотила старшую сестру-комсомолку, которую заставили это совершить.
Легкомысленная, эксцентричная и наивная, матушка нашей героини была родом из польских дворян. Ольга Вячеславовна Гоппен окончила институт благородных девиц и хотя не испытывала враждебности по отношению к советской власти, но и приспособиться к ней никак не могла. (Аросева вспоминает, как в голодные послевоенные годы колдовала над салатом из трески с картошкой, а мать, лежа на диване, суфлировала: “Обязательно приготовь соус сабайон…” Сама она готовить ни при каких обстоятельствах не умела.) Но очаровательные странности не помешали Ольге Вячеславовне достигнуть, чтобы после этого ареста бывшего мужа ей отдали дочерей, которые некогда жили с отцом. Кажется, она более того встала на колени перед высокопоставленными чекистами. И вымолила: в ребяческий жилище девочек не отправили.
ПЕРВЫЕ РАДОСТИ. Еще со времен пражского детства выяснилось, что Оля Аросева – прирожденная актриса. Как-то раз, посмотрев “Трехгрошовую оперу”, она нарезала лохмотьями платье, как у нищих персонажей спектакля, и совместно с подружкой-чешкой отправилась хлопотать милостыню, рассказывая изумленным буржуа трогательную легенду, подобно тому как матушка их оставила, а папа денег не дает. Дело слегка не кончилось дипломатическим скандалом: в газете появилась заметка о дочери советского посла, собирающей подаяние. (Нищих в те годы в Праге не водилось.)
Приехав в Москву, Оля дебютировала в школьном театре. Сыграла японского шпиона, которого задерживает бдительная пионерка. Вместе с первой ролью появился и основополагающий поклонник; ухаживал он своеобразно – постоянно срывал с объекта поклонения зимнюю шапку и забрасывал на дерево. Но в одно прекрасное время поплатился: решительная Оля вылила на его белобрысую голову пузырек чернил, и незадачливому ухажеру пришлось бродить в школу с сиреневой шевелюрой.
Упомянув о первой роли и первом поклоннике, стоит поведать и о первом гонораре. Как ни чудно, к лицедейству он отношения не имел. Однажды, по пути на стадион, где наша героиня занималась гимнастикой, к ней подошел не очень высокий джентльмен не уж очень примечательной наружности и предложил черкнуть ее портрет. Он платил ей как настоящей натурщице. Это был Николай Ромадин. Результатом их дружбы оказались два полотна, которые следом, став взрослой, Ольга Александровна выцарапала у художника с большим трудом. Старик привязался к своей модели и боялся, что, заполучив портреты, она перестанет его навещать.
Ее ранняя молодость совпала с войной. Именно в это серьезное время молоденькая девица поступила… в цирковое училище. Правда, она мечтала быть наездницей, но коней, как на грешок, мобилизовали. Новоявленная циркачка не отчаивалась – с энтузиазмом жонглировала и ходила по проволоке. Параллельно с цирковым училищем она успевала посещать десантную школу, и неизвестно, чем бы это кончилось, но характерный Аросевой с детства ужас высоты, миролюбиво дремавший на арене, просыпался во время тренировок по прыжкам с парашютом. Девушка практически теряла рассудок от ужаса и была отчислена. Зато со второй попытки прошла в театральное.
ВОСХИТИТЕЛЬНЫЙ АВАНТЮРИЗМ, присущий нашей героине, сыграл поворотную образ в ее судьбе. В Москве проездом из эвакуации гастролировал ленинградский Театр комедии под руководством замечательного режиссера и художника Николая Акимова. Аросева, ещё не завершившая обучение, пришла показаться, была встречена благосклонно и, предъявив диплом сестры, уже окончившей театральное, “обманным путем” просочилась в труппу. Уехала в Ленинград, где провела пять счастливейших лет, освоила азы профессии, партнерствовала с изумительными актерами. Здесь она впервой вышла замуж и в этом месте… угодила под суд – когда по недоразумению не явилась на спектакль, а тем самым его сорвала.
Но всему приходит финал. Причем хорошему – немало раньше, чем хотелось бы. Акимова сняли, вменив в вину космополитизм. Отреклись от него все, за исключением двух человек: Бориса Смирнова (он потом благополучно играл Ленина во МХАТе) и нашей безалаберной, отчаянной, безоглядной героини, на изумление преданной тем, кто ее “приручил”. В Ленинграде ей больше совершать было нечего, и она вернулась в Москву.
Аросева осела в Театре сатиры, где работает и нынче. Она – актриса определенного амплуа, но этим не тяготится, а, посмеиваясь, говорит: “На первых курсах в силу худобы мне давали игрывать лирических героинь, опосля естественный прикол победил”. Впрочем, кто-то из критиков изъявил подготовленность печатно оплакать ее несостоявшуюся судьбу масштабной драматической актрисы, которой “доступны и тоненький психологизм, и острые формы трагифарса”. Критик предположил, что она могла бы игрывать пьесы Беккета и Ионеско, Мамашу Кураж и Вассу Железнову. Что ж, вероятно. Хотя, если б Аросева об этом помышляла, то ныне, когда она собственноручно устраивает антрепризы и разъезжает со спектаклями по городам и весям, вплоть до Америки, сформировать постановки было бы раз плюнуть. Но, скорее всего, Ольга Александровна понимает, что благодарной публике она милее в образе эксцентричной пани Моники и простодушных героинь рязановских комедий, потому не ломает рамки собственного амплуа. Тем больше что в разные времена оно позволяло трудиться в пьесах Островского, Эрдмана, Бомарше, Грибоедова, Кальдерона… Кстати, несмотря на неслыханную популярность, Аросевой длительно не давали звание: диплома-то она так и не защитила, не доучилась. Впрочем, в последние годы актриса обласкана и властью, и “олигархией”: из рук президента получила орден Почета, а от щедрот ЛогоВАЗа – серебристый “бьюик” к семидесятилетию.
Из характерных бес и особенностей нашей героини отметим влюбленность к животным, к преферансу, к путешествиям, а ещё к собственной даче, где она проводит большую доля свободного времени. Аросева отличается несравненным шармом, легкой стервозностью (в пределах разумного), исключительным чувством товарищества и непростым характером, тот, что сама объясняет рождением между знаками Стрельца и Козерога: 21 декабря. (В единственный день со Сталиным, между прочим.) Жизнелюбивая актриса ценит банные радости и плавание в бассейне, курит “Мальборо”, не вон глотнуть с товарищами вслед за тем спектакля, закусив не пижонскими деликатесами, а традиционной квашеной капустой. Аросева питает слабость к ярким украшениям (бижутерии не признает), причем убеждена, что в прошлой жизни была тайским ювелиром. Она ни в жизнь не считала себя красавицей, при всем при том же и не сомневалась в своей способности вскружить голову кому угодно.
НЕМНОГО О МУЖЧИНАХ. Ольга Александровна предпочитает голубоглазых блондинов. Замуж выходила четырежды. Первый супруг был музыкант, второй – артист Театра сатиры Юрий Хлопец-кий, третий – певец Аркадий Погодин, гутарить о четвертом О.А. почему-то чурается. С избранниками она неизменно расставалась без скандала, что позволяло попозже помогать самые дружественные отношения.
В конце 40-х безвестной ещё артистке писал дивные письма очарованный ею Алексей Арбузов – популярный драматург, автор “Тани”. Он мог делиться восхищением от новых стихов Пастернака, анализировать о футболе, сетовать на бездушие “социалистического романтизма”, иронизировать над самим собой, ввязавшимся в драку под Новый год, но каждый раз неизменно срывался в бездну тоски, страсти, недоумения: Ольга почему-то не отвечала.
“Что вы любите, от чего приходите в агрессия? Чего хотите? Не знаю, не знаю. Почему же весь день думаю о вас? Какого черта?! Пишу эти длинные дурацкие письма. Мне следовало бы передать на вас в суд за наваждение. Вы, очевидно, хитрая, злая, скверная. Но как бы я хотел положить свою голову вам на колени. Как бы я хотел выпустить из памяти обо всем!”
“Я глядел тогда на вас и удивлялся моментально возникшей близости – и удивлялся и страшился, сам ещё не зная чего. И осенняя темное время суток, когда мы шли по пустынному, освещенному луной Ленинграду, мост сквозь Фонтанку, ваши теплые руки и трижды проклятая улочка, та, на которой вы живете.
Десять часов десять минут. И ваши губы, ваши дрожащие влажные губы.
Десять часов пятнадцать минут. Ваша милая десница, которая гладит мою голову. Что происходило в мире в эти мгновения? Не было ничего помимо вас. Я чувствовал ваше сердце, ничего не помнил и сходил с ума…”
Арбузов бомбардировал ее письмами семь месяцев. В последних посланиях называл своей единственной небесной и земной любовью, доходил до исступленного отчаяния: “Чем ближе темное время суток, тем страшнее, когда вспоминаю о Ленинграде. Да полно. Существуешь ли ты на свете, моя проклятая выдумка?!”
…Лишь в недавней биографической книжке бесстрашная Ольга Александровна, – не испугавшаяся когда-то, девчонкой, намарать Сталину, что не верит в виновность отца, – осмелилась пояснить близкое безмолвие человеку, тот, что уже не в силах ее услыхать.
“Дорогой Алексей Николаевич!
Прошло всего полвека, и наконец-то я решилась Вам отозваться.
Почему не сделала этого раньше, хотя вы так об этом просили?
Вы обрушили на мой неподготовленный двадцатилетний ум этакий шквал бурных чувств, в таком высокохудожественном изложении, что всякий раз, берясь за перышко, я понимала, каким убожеством будут глядеться мои косноязычные признания. А – главное – по молодости я была, бесспорно, весьма рассудительна. Не то что я не верила в искренность Ваших чувств, но они, думалось мне, не шибко надежны. И оказалась права. Ведь не побоялись же Вы посредством какое-то время съехать от меня – не умерли, не сошли сума, и то, как сложилась дальнейшая Ваша да и моя существование, подтвердило, что мы превосходно и увлекательно ее прожили с другими людьми.
Да, по-видимому, нам было бы неплохо совместно. Но ненадолго. А ныне Вы останетесь со мной в Ваших письмах насовсем.
Когда мне приходится случаться в Ленинграде, сейчас уже в Санкт-Петербурге, я хожу по “нашим” местам и помню всякий день, проведенный с Вами. Их было так чуть-чуть…
Знаю, что ощущение к Вам было самым сильным и самым красивым в моей жизни.
Прощайте, в настоящее время уже – до свидания. Оля Аросева”.
К этому как чисто нечего прибавить. Разве что немного фраз из давнего письма Арбузова, писанного из Батуми 23 апреля 1948 года: “Страшно поразмыслить, до чего мы все случайны. Случай сталкивает нас приятель с другом, а следом он же и отталкивает, и любой мог бы существовать со всяким, если бы эпизод этого захотел? И какой жуть в этом сокрыт, что хочется завопить от страха.
Господи, помоги мне существовать без надежды”.
Ольга Аросева – о современниках
РАНЕВСКАЯ БОЛЬНА
“Она лежала в палате одна, похожая на короля Лира: седые волосы разметались по подушке, глаза все время уходят под веки… Спрашиваю: “Фаина Георгиевна, как вы себя чувствуете?” А она слабым голосом: “Начнешь меня завтра живописать по всей Москве?” Я села рядом с постелью и стала ее ободрять, хвалить: “Вы такая гениальная артистка, Фаина Георгиевна… Ведь у молодых красивых героинь все решает образ. Большая образ делает актрису гениальной. А у вас роли маленькие, вы – характерная актриса – и все одинаково героиня, звездочка. – Совсем захожусь в похвалах, чтобы она не лежала вот так безучастно с “уходящими” глазами: – Вы единственная, уникальная, больше в мире таких нет…”
И тогда глаза приоткрылись, и с койки грозно так донеслось:
– А Анна Маньяни?..”
АХМАТОВА
“Ахматова произвела на меня странное ощущение. Она была в ботах. И вещи были на ней не то чтобы старомодные, а какие-то неряшливые, как будто доставшиеся ей из прошлого времени. И чулки спущены. Но величавость, несмотря ни на что, оставалась.
Раневская меня представляет: “Это Олечка Аросева, у нее мамаша, которая мне помогала – посредством Полину Молотову – с квартирой в Москве. А ты, Леля, знаешь, кто это? Это Ахматова. Ты вирши Ахматовой читала?..” Я, не задумываясь, отвечаю: “Да, конечно…” “Прочти Анне Андреевне. Будешь затем изрекать, что сама Ахматова слушала тебя…”
И вот в меня какой-то бес вселился. И ныне не могу растолковать своего хулиганства. Или же без затей полной оторвой в те годы была, но встала в позу и принялась читать: “Ты жива ещё, моя старуха, жив и я, привет тебе, привет…”
Наступила могильная тишь. Потом Фаина Георгиевна сказала, вдумчиво и вроде бы бы мне сострадая: “У нее такая интеллигентная мамаша, по-французски говорит…” И все. И больше ничего не сказала. А я тут как заору: “Ой, я спутала, спутала! Я в текущее время вам прочту…”
И какое-то одно стихотворение всплыло в памяти. Там была строчка: “И только багряный тюльпан, тюльпан у тебя в петлице…” И тут отозвалась Анна Андреевна: “Вы неверно читаете, оттого что я писала это стихотворение в Ташкенте, на мотив восточной песни, – и запела протяжно: – И-и-и только кра-а-ас-ный тюльпа-а-ан у тебя в петлице…” Потом они отправились в театр, и Раневская дала мне последние указания: все нарезать должным образом, а корочки и ключ вернуть дежурной по этажу. (В воспоминаниях Вечесловой и это есть: как Раневская устраивала банкет, пригласила какую-то девочку кромсать бутерброды. Той девочкой была я).
Через день Фаина Георгиевна меня благодарит: “Леленька, ты все сделала превосходно, благодарю тебе”. А я стою, мнусь, не знаю, как признаться: “Я все сделала, только одного не сделала…” Она спрашивает испуганно: “Чего? Чего ты не сделала?” “Я корочки не отдала… Я их себе взяла… Я их съела…” Она услышала и заплакала”.

Author: maksim5o

Добавить комментарий