Леонид Броневой биография: Леонид Броневой биография

Леонид Броневой биография
Леонид Броневой биография
Леонид Броневой биография

Биография Леонид Сергеевич Броневой

Карьера: Актер

Дата рождения: 17 декабря 1928, знак зодиака стрелец

Место рождения: Киев, Украина

Леонид Броневой – известный советский актер театра и кино, народный артист СССР. Родился 17 декабря 1928 года. Леонид Броневой дебютировал в кино в 1964 году снявшись в фильме под названием “Товарищь Арсений”. На сегодняшний день Леонид Броневой известен по таким фильмам как: “Следствие ведут знатоки. Дело 4, 6” 1971, 1972 год, “Семнадцать мгновений весны” 1973 год, “Тот самый Мюнхгаузен” 1979 год, “Покровские ворота” 1982 год, “Формула любви” 1984 год, “Небеса обетованные” 1991 год, “Без вины виноватые” 2008 год и др.

Леонид Сергеевич, какие вопросы вы бы не хотели от меня услыхать? О Мюллере, видать?

– Каждый, практически любой норовит узнать о значении этой роли в моей актерской судьбе, о фашизме, сталинизме и других “измах”. Мне надоело сообщать обо всем этом, оттого давайте поговорим о другом.

Договорились. Вы уже не так молоды, Леонид Сергеевич. Родителей, очевидно, нет в живых?

– Возраста своего я не скрываю: родился 17 декабря 1928 года в Киеве. Родители были долгожители: папа умер немного лет обратно, когда ему было за 90, маме к моменту кончины – возле того. Но совместно они не жили с 1937 года, когда отца арестовали, осудили, а нас, “семью врага народа”, сослали в град Малмыш Кировской области. Жизнь была сломана. Маме было 27 лет, ей сказали: разведись, существовать будет легче. Развелась, но существовать легче не стало: в ссылке голодали и холодали. Спустя четыре года вернулись с мамой в Киев, а посредством немного дней началась битва. Мы еле-еле успели эвакуироваться, немцы заняли городок чуть ли не на прочий день. Мы оказались в южном Казахстане, в городе Чимкенте.

А что стало с отцом?

– Ему дали 10 лет с правом переписки. Приговор “без права переписки” означал, если вы знаете, расстрел. Отец, когда освободился, хотел возвратиться к нам, но мать воспротивилась: ” Я его ни в жизнь не любила”. Это меня ужасно огорчило, потрясло. Я, помню, спросил маму: “Как же тогда я родился?” Отец нашел себе вторую жену, хорошую женщину, которая продлила ему существование на пару десятков лет.

Мама с папой познакомились на рабфаке, она училась на экономическом факультете, он – на юридическом. Они были кристально чистыми людьми – сегодня это, может быть, звучит потешно. Они верили в светлую идею, в революцию. Отцу предложили вкалывать в НКВД – его брат, мой близкий дядя, занимал в НКВД Украины весьма рослый пост, он и предложил. Мама же советовала отцу сходить по линии адвокатуры: тогда, мол, тебе придется людей оберегать, а в НКВД тебя заставят заниматься идеально другим делом, далеким от защиты. Отец не послушался, пошел служить ТУДА. Носил единственный ромб, что соответствовало чину армейского генерала. Ну а в 1937-м его, как я уже сказал, посадили. Поэтому меня потом школы в приличные вузы забрать не могли (замечу, что три последних класса средней школы Леня Броневой одолел за год. – В.Н)., а в институте Театрального искусства в Ташкенте, местном ГИТИСе, в анкете о родителях не спрашивали. Это мне все мамаша втолковала. Туда я и пошел и, закончив институт в 1951 году, стал артистом. Где я только не работал! В Иркутске, Грозном, Оренбурге…

Я родился в Оренбурге и жил там до 1958 года, когда уехал обучаться в Москву. Жили мы в двух шагах от областного драматического театра имени Горького, в труппе которого вы состояли. Я помню вас в спектакле “Семья”, в котором вы играли Володю Ульянова…

– Все точно. Хорошо помню Оренбург, тогда он назывался Чкалов. Позвольте мне задать хотя бы единственный вопросительный мотив интервьюеру, то есть поменяться с вами ролями: зачем Чкалов переименовали вспять в Оренбург? Вы как урожденный оренбуржец должны это быть в курсе.

Город Оренбург основан эдак в середине 18-го столетия, при каком царе – не помню. В 1938 году, когда погиб Валерий Чкалов, его и переименовали в Чкалов, хотя Валерий Павлович ни в жизнь в Оренбурге не жил, ни разу туда не приезжал и более того, думаю, над ним не пролетал. Возможно, переименовали в силу того что, что в Оренбурге незадолго до гибели Чкалова открыли два военных училища: летчиков и штурманов. Училищу летчиков в 1938 году присвоили имя Чкалова, попутно, одним махом, – и городу. Чкалов к этому училищу отношения не имел, он окончил Борисоглебское училище летчиков. Где-то на Волге, под Нижним Новгородом, есть град Чкаловск, бывшее село Василево, в нем-то Чкалов и родился. Итак, наименование Чкалов было ни к селу, ни к городу. Поэтому в 1957 году Оренбургу вернули историческое имя. Равно как в иные времена Андропову вернули имя Рыбинск, Брежневу – Набережные Челны, более того Ленинграду вернули его историческое имя, которое не всем нравится, в том числе и мне.

– Подозреваю, что в школе вы были отличником… Я недурственно помню ваш городок, облдрамтеатр, как его сокращенно называли, его главного режиссера Юрия Самойловича Иоффе. Вторым режиссером театра была чудная дама Щеглова – забыл, к сожалению, ее имя, а ее дочка, Ольга Высотская, была актрисой того же театра. Воспоминания о городе Чкалове голодные, нищенские, но все одинаково – светлые, вследствие того что что была юность, были надежды. Оттуда я, как и вы, но годом раньше, уехал в Москву, поступил в школу-студию МХАТ, окончил ее за два года. И сызнова меня угнали в провинцию, на этот раз – в Грозный. Я вечером играл Сталина, а утром распродавал свои теплые вещи – там они вслед за тем Оренбурга оказались не нужны.

Скажите, Леонид Сергеевич, а есть такое понятие: провинциальный театр, провинциальный артист?

– Право, не знаю. Я хоть отбавляй лет проработал позже глубинке в Москве, вошел в коллектив Театра на Малой Бронной нетрудно, хотя не у всех так получалось. В периферии артист вкалывает значительно больше, чем в столице, приходится готовить по 4-5 спектаклей в год, в силу того что что зрителей больше чем на 15-20 спектаклей не наберешь. Дальше – пустой зал. А в Москве люди барские: выпускают в год единственный спектакль, максимум – два. Покойный Андрей Александрович Гончаров (многие годы – первый режиссер театра имени Маяковского – В.Н). мог готовить единственный спектакль пять лет. Я был членом Художественного совета театра на Малой Бронной, где схлестнулся один раз с одним артистом. Он, обращаясь к коллегам, говорит: “Да что вы его слушаете! Он же провинциал!” Думал меня оскорбить, а я принял это как комплимент. Провинциальный артист – это труженик, рабочая лошадь! У него нет никаких приработков: ни в кино, ни на местном телевидении и радио, где вакансий внештатников ни при каких обстоятельствах нет. Можно только драмкружок известия на заводе. В Иркутске мне удалось основать драмкружок только в силу того что, что я посулил за те же финансы – 60 рублей в месяц – сотворить ещё и хоровой коллектив. Аккомпанировал хору на аккордеоне, привозил его в Москву. Я не хочу сетовать, это не в моих правилах, но хлебнуть мне пришлось сполна.

Но потом-то вы оказались в порядке: звания, награды, слава…

– Чтобы принять почетное звание, надобно было одолеть путь девять кругов ада. И первостепеннный, самый-самый жуткий круг – партбюро театра. Если они тебя зарежут, твое занятие никуда не идет, если же они за закрытыми дверьми проголосуют “за”, то занятие идет выше: в райком партии. Одновременно оно попадает в горком профсоюзов. Дальше – в ЦК профсоюза работников культуры и Горком партии. Вслед за этим – в отдел культуры КГБ, может, я назвал его неправильно. Из него бумаги приходят в ЦК КПСС, где немного секретарей ЦК ставят свои подписи. После всей этой канители занятие идет в Президиум Верховного Совета. Поскольку я вечно был беспартийный, все это проходило достаточно сложно, занимало годы. Народного артиста СССР я ждал четыре года! А “Народного артиста РСФСР” получил благодаря Борису Николаевичу Ельцину. Мы выступали в Кремлевском дворце съездов, я читал “Стихи о советском паспорте” Маяковского. После концерта за кулисы пришел тогдашний Первый секретарь МГК Ельцин в сопровождении чиновников. Красивый, вальяжный, метра под два ростом. Я заметил, что на левой руке у него не хватает пальцев. Кто-то из артистов его спрашивает: “Борис Николаевич, ну как вам тут, в Москве?” Он махнул так рукой и говорит: “Не спрашивайте!”.. И внезапно обращается прямо ко мне: “Вы – сибиряк?” Я отвечаю: разрешено произнести – да, работал невпроворот лет в Иркутске. Тогда он поворачивается к сопровождающим, посреди которых я узнал министра культуры РСФСР Мелентьева: “Почему он до сих пор не всенародный артист России?” Буквально сквозь два дня я уже был им!

Потом стали Народным артистом СССР, да? Помогали коллегам?

– Конечно, подписывал прошения на жилье, что-то ещё. Но гулять никуда не ходил – стал затворником, ворчуном. Вот в молодости любил шутку, был человеком открытым, покладистым.

Что же – вас считают человеком с тяжелым характером?

– Думаю, да. Говорят, я невыдержанный, вспыльчивый, сильно экспансивный. Но я не выношу несправедливости… Наверное, нрав не наилучший, а лучше что же – безмолствовать, радоваться или обманывать? Я не люблю отмалчиваться, вылезаю, за что зачастую получаю по голове. А меня столь раз надували, в том числе и у вас, в Америке… Не хочу величать никаких имен, Бог с ними.

Нет уж, сделай одолжение, назовите: держава должна располагать информацией своих героев.

– Хорошо. Это Эммануил Г. из Бостона. Как он издевался необходимо мной! Устроил расписание концертов так, что я из Майами должен был лететь в Бостон, в тот же вечерок – назад. Я же не Валерий Чкалов или космонавт какой-нибудь, чтобы летать туда-сюда. Я артист, к тому же – немолодой. Мне нужно перед тем как вылезти на сцену перевести дух, привести себя в строй. Залы на встречах-концертах были переполнены, он за выступление платил мне 250 долларов. Мне казалось: недурственно, я потому как в этом ничего не понимал. А пацаны в Москве меня затем засмеяли: “Молодец, дал на себе разбогатеть шкуродеру!”

Кто ваши ближайшие друзья, Леонид Сергеевич? С Татьяной Михайловной Лиозновой поддерживаете отношения?

– Нет у меня ближайших друзей, к сожалению, – привирать не буду. Тятьяна Михайловна – умнейшая леди, отличный режиссер, но отношений я с ней не поддерживаю. Она в текущий момент к тому же больна, более того на вручение премии “Тэффи” не пришла.

Спрошу вас ещё об одном режиссере, с которым вы чуть ли не четверь века проработали в Театре на Малой Бронной: об Анатолии Васильевиче Эфросе.

– Он собрал в театре шибко сильную труппу: Станислав Любшин, Олег Даль, Валентин Гафт, Александр Ширвиндт, Алексей Петренко, Елена Коренева. Можно было определить каждый спектакль, а они стали исподволь отправляться, остались Дуров да я.

Я сыграл образ Сократа в пьесе “Сократ” Самуила Алешина, и тут звонит (занятие происходит уже в 1988 году) Марк Анатольевич Захаров: ” Давно хотел позвать вас на образ Крутицкого в “На всякого мудреца достаточно простоты”. Я смело так высказываю ему родное видение проблемы: “Марк Анатольевич, вообще приглашают на роли короля Лира, Отелло или Арбенина. А Крутицкий – что за образ!” Он пригласил меня к себе в Ленком, изложил трактовку роли, из которой я понял, что все, охватывая Островского, неправильно эту образ понимали! Станиславский играл замечательно, но играл маразматика, верно так же играл Плотников и многие другие актеры. Марк Анатольевич все вывернул наизнанку: “Он остолоп? Да он умнее всех! Он видит всех насквозь! Не нужно фальшивых интонаций, не необходимо пресмыкаться, держитесь достойно!” Больше десяти лет уже идет в Ленкоме тот самый спектакль, сплошные аншлаги, битковые залы. В Ленкоме на все спектакли битковые залы.

Многие идут, замечу, на Броневого. Вчера, к примеру, вы в каком спектакле были заняты?

– В “Королевских играх” Гриши Горина и Марка Анатольевича Захарова. Острая музыкальная трагикомедия, захватывающее, казалось бы, представление. Спектакль был целевой, приглашены были работники одного крупного медицинского учреждения. То ли сослуживцы стесняются товарищ друга, то ли что-то другое, но игрывать было сильно тяжко, вследствие того что что в зале – ледяное затишье. Закрыли занавес – бешеные овации, цветы, но кому от них легче? И это – не в первостепеннный раз. Социологи, психологи должны исследовать тот самый феномен: отчего публика на целевых спектаклях цепенеет, боится представить эмоции. Словом, вчера я ушел болезненный со спектакля… Примерно так, при гробовом молчании, оттого что в зале сидела Фурцева и два ее помощника, принимали когда-то у Эфроса “Три сестры” в театре на Малой Бронной. Замечательный был спектакль!

Если уж мы заговорили о Чехове, вспомню “Чайку”. Сколько их в текущее время поставлено! Какие дикие трактовки! У Льва Додина по сцене почему-то ездят на велосипедах, театр превратился в цирк. А лучшие “Чайки” поставили, на мой точка зрения, те же Эфрос и Захаров. Марка Анатольевича я считаю выдающимся режиссером, тот, что может определить все: от рок-оперы (нынешним летом 20-летний юбилей отметила поставленная Захаровым рок-опера “Юнона и Авось”. – В.Н) до тончайшего психологического спектакля.

Все-таки спрошу, не удержавшись, о Мюллере. Он позитивный герой или негативный?

– Возьмите любого человека, разрешается ли о нем сказать: позитивный он или негативный? Все значительно сложнее. Так и в Мюллере: есть все. Он отрицателен только в одном, но, разумеется, в главном: что на его рукаве фашистская свастика. Для нормального человека это отвратительно. А с точки зрения ума, умения анализировать, контактировать с людьми – у него разрешается поучиться. Повторяю: он негативный тип. Я ни при каких обстоятельствах в жизни, в театре ли, в кино, не играл ни одного образа так, чтобы быть его прокурором. Некоторые наши артисты играют как раз так, а хорошие американские актеры – ни при каких обстоятельствах.

Вы с ними связаны как-нибудь?

– Внимательно слежу за их работой, это суперпрофессионалы. Я никого из них лично не знаю, но вот передо мной фотография Лайзы Минелли. Мы с ней также не знакомы, но она посредством кого-то передала эту чудную фотографию с надписью: “Дорогой Леонид, нахожусь в Москве. Пробуду немного дней, но, к сожалению, не смогу вас приметить. Ваша Лайза”.

Последний, и все-таки очень значимый вопросительный мотив. Вы верующий джентльмен, Леонид Сергеевич?

– Да, верующий. Но я не понимаю, зачем в всякий религии некое церковное заведение должно быть посредником между человеком и Богом. Я многих спрашивал об этом, мне “объясняют”: “Деньги-то им необходимо получать! Собирают понемногу у миллионов верующих, вследствие этого везде роскошь и золото”. Я возражаю: у католической церкви нет золота, все скромнее. Меня просвещают: да, скромнее, но там есть свои прегрешения… Словом, я верую, но не для публики. За себя не разрешено у Бога хлопотать, я прошу за жену, дочку, внучку.

Author: maksim5o

Добавить комментарий